Последние два года российское общество будоражили вопросы миграции и помощи нашим переселенцам, спасающимся от западной русофобии. МВД кошмарило людей цифрами роста преступности среди мигрантов, отсутствием у них желания адаптироваться к нашим законам и правилам поведения. Жарко обсуждался вопрос отмены таких форматов организации мигрантов, как Федеральные Национально-Культурные автономии (ФНКА), превратившиеся в преступные группировки по завозу незаконных трудовых мигрантов в Россию.
Но вместе с тем возник и другой вопрос: насколько наши законы и наша социальная система готовы к эффективной работе с инокультурными жителями России? Или может быть лучше сразу нацелиться на их ассимиляцию? Какие тренды и развилки можно прогнозировать с учетом перспективы 2050 года? О том, как будут формироваться потоки “новых россиян” и их система интеграции в российское общество, мы поговорили с кандидатом социологических наук, экспертом по миграции Николаем Калмыковым.
— Какие основные тренды уже сегодня проявились в миграционных процессах?
Сегодня важно видеть не один миграционный процесс, а сразу несколько разных контуров, которые в перспективе 2030–2050 годов начнут накладываться друг на друга. Первый контур — демографически компенсаторный. За счет миграции нам придётся поддерживать устойчивость рынка труда в отсутствии достаточных внутренних трудовых ресурсов. Второй контур — селективный. Речь идет о механизмах привлечения талантливых иностранцев, специалистов, носителей востребованных компетенций. И здесь важно конструировать желаемый состав миграционного притока. Третий контур — образовательный. Плановое увеличение числа иностранных студентов — это не просто рост экспорта образования. Это формирование нового канала долгосрочного включения в российское общество. Поэтому образовательная миграция становится одним из важных механизмов формирования «новых россиян». Четвертый контур — наши соотечественники-переселенцы. Значительная их часть уже не совпадает с классическим представлением о «возвращении домой». Это люди, которые могут быть культурно связаны с Россией, но социализированы в других языковых, бытовых и нормативных средах. Их включение требует более сложной модели, чем простая административная репатриация.
Наконец, есть и пятый контур — кризисно-гуманитарный. В случае крупных конфликтов на территории Глобального Юга или сопредельных макрорегионов Россия может столкнуться с волнами не только переселенцев, но и беженцев. Это уже вопрос не только миграционной политики, но и институциональной емкости общества. Поэтому главный тренд, на мой взгляд, состоит в создании архитектуры включения разных категорий новых жителей в российскую социальную систему.
— Какие основные развилки, точки поворота Вы видите в возможных сценариях работы с “новыми россиянами”?
Их несколько. Первый вариант — ассимиляционный. Он строится на ожидании, что устойчивость общества обеспечивается через максимальное культурное выравнивание. Такая модель внешне выглядит простой и понятной, но на практике нередко производит лишь формальную адаптацию, не затрагивая реальные механизмы включения. В результате внешняя лояльность может сочетаться с внутренней дистанцией и скрытой сегрегацией.
Второй вариант — сегментарный. В этом случае государство и общество де-факто допускают сосуществование нескольких параллельных миров: разные группы живут рядом, но не образуют общего социального пространства. Эта модель особенно опасна тем, что разрушение единства происходит не мгновенно, а постепенно — через снижение доверия, ослабление общих норм и рост локальных замкнутых сообществ.
Третий вариант — интеграционный. На мой взгляд, именно он является наиболее реалистичным и устойчивым. Его суть не в растворении различий и не в поощрении разобщенности, а в построении общего ценностно-правового ядра при допустимой вариативности культурных практик. Иными словами, не все должны стать одинаковыми, но все должны быть включены в единый нормативный и институциональный порядок.
— Кто выступает главными субъектами интеграционного процесса новых жителей России?
Безусловно, государство остается главным нормоустанавливающим актором. Оно определяет режимы допуска, статусы, правила натурализации, образовательные и трудовые контуры легализации. Но государство задает только рамку. Реальное включение происходит в других институциях: учебных организациях, трудовых коллективах, локальных сообществах и муниципалитетах. Поэтому будущее «новых россиян» строится не одним субъектом, а целой системой акторов. Вопрос лишь в том, работает ли эта система согласованно или каждый действует в своей логике, усиливая общий институциональный разрыв.
Здесь крайне важно понимать, что интеграция — это не разовая мера, а процесс постоянной коррекции. Там, где нет мониторинга, региональной диагностики и корректирующих механизмов, политика быстро превращается в формальный отчет без реального результата. Поэтому будущее «новых россиян 2050» будет определяться не самим фактом роста разнообразия, а тем, сумеет ли Россия выстроить полноценную социальную архитектуру интеграции. Вопрос в конечном счете не в том, сколько новых людей войдет в российское общество, а в том, сохранит ли оно способность превращать разнообразие в порядок, а не в дезинтеграцию.
В рамках XVI Грушинской конференции 27 марта состоится секционная дискуссия о роли «новых россиян» в формировании российской идентичности в горизонте 2050 года. Николай Калмыков в качестве эксперта выступит и раскроет свои тезисы перед участниками секции.